Внешне все выглядит однозначно. Своим творчеством Глюк выстроил фундамент новому зданию оперной драматургии. Как мастер определенной музыкально-исторической эпохи он возводил эту постройку из материалов своего времени, что в дальнейшем потребовало, как считали, необходимой перестройки и достройки. Но все же можно ли было оставить произведения Глюка в их первозданности, игнорировать имеющиеся несовершенства? По-видимому, такое было исключено. Первые десятилетия XIX века настолько пропитались глюковской патетикой, а его реформаторский пафос столь сильно резонировал с настроениями ранней романтической поры, что наследие композитора не воспринималось как органически чуждое, ведь оно было знаменем этих идей, пусть его полотнище и было старого покроя. Глюка ощущали как духовно близкого.
Однако большая романтическая опера развивалась стремительно. Она так быстро убегала вперед, что Глюк на глазах старел в своем истинном облике, не будучи подновленным согласно современным представлениям о драматургической логике (например, в своем заблуждении относительно счастливого конца — lieto fine). Его оперы были уже не в духе времени. Так давший жизнь оказался неожиданно и на редкость быстро ненужным, в XIX веке ему не хватало музыкальности, чтобы утвердиться рядом со своими гениальными потомками-единомышленниками, не теряя при этом своего лица, определяемого эпохой и стилем. Последнее удалось лишь единственному современнику Глюка — Моцарту.
Традиция исправлений, редактирования Глюка возникла в XIX веке из лучших побуждений. Чистое преклонение перед глюковской музыкальной драмой, по-видимому, понималось как необходимость ее ретуши, ее усовершенствования, максимального приближения к идеалам реформы.
В формировании феномена двухмерности Глюка принимает участие и значительно более глубокий, определяющий по значению фактор. Такова смена исторически обусловленной системы восприятия XVIII столетия, на которую была рассчитана музыкальная драма Глюка и которая значительно эволюционировала с конца XVIII столетия.
Важно еще раз отметить, что дело не в самом факте существования обработок глюковских опер, а в том, что на современной сцене Глюк существует преимущественно в адаптации. Достаточно краткого сравнения, чтобы стало ясно, о чем идет речь. Существуют академически строгие и свободные редакции Орфея Монтеверди. Последние (В. д’Энди и К. Орфа) в настоящее время не стоят на пути первых: все они живут независимой жизнью. Но самое главное заключено в причине подобных обработок как таковых: авторский текст предназначен для редких ныне инструментов, кроме того, он йотирован таким образом, что при его схематичной краткости вариантность расшифровки почти неизбежна и как бы подразумевается. Излишне напоминать, что партитуры глюковских реформаторских опер написаны для классического оперного оркестра и представляют собой авторизованные издания, то есть материал, подлинность и однозначность которого несомненны.